Корректура-редактура

Приносящий пользу

OMarchenko — Wed, 27 Aug 2014 08:33:04 GMT

В верхнем ящике моего рабочего стола лежит предмет, который вряд ли найдешь в каком-нибудь другом московском офисе. Это сильно потрепанная кожаная ладанка с полуистлевшим клочком бумаги внутри. На ладанке вышита арабской вязью надпись «ва мата'ан» – «приносящий пользу», – так в Коране назван огонь. Слова на бумаге, едва различимые теперь, я до сих пор помню, как пароль от своего почтового ящика или телефонный номер жены: «Вакам мин кориятин ахлакнаха фаяаха ба/суна баятан а ум ко-илуун».

Дело было осенью 1983 года под Мехтарламом. Нас перебросили из Панджшера, поскольку в штаб поступили сведения о том, что моджахеды собираются создавать здесь мощный укрепрайон. Прежде душманы на зиму всегда уходили в Пакистан или Иран, но теперь тактика изменилась. Мы не слишком обживались – какой смысл, если не знаешь, где окажешься завтра? Тем не менее, с местным населением контакты наладились довольно быстро – в близлежащих кишлаках наши служивые всегда пробавлялись то виноградом, то бараниной, а то и гашишем. Помимо хозяйственной необходимости был в этом и другой резон: иной раз по этому каналу приходила самая свежая и достоверная информация.

Соседствовавший с нашей частью кишлак был расположен в распадке между двумя отрогами Гиндукуша. Так называемое «мирное население» растило пшеницу, рис, огурцы, держало овец и ишаков. Но грань между «мирными» и «немирными» всегда была условна. Сегодня он дехканин или дуканщик, а завтра достанет из-под камня АКМС или «Бур» и рванет в горы.

Помню, в конце ноября, когда у нашего комбата намечался день рождения, группа бойцов получила от взводного ответственное задание – наведаться в кишлак и раздобыть чего-нибудь к праздничному столу. А заодно пообщаться с местными и прощупать обстановку. В числе откомандированных оказался и я. Нацелились мы на барашка, не задарма, конечно, а в обмен на «шпагу» – отработанный спирт с Ан-26, в свое время на что-то выменянный у летчиков.

Старостой селения оказался забитый нуждой пуштун. Он говорил с нами с порога своей лачуги, то и дело с видимым беспокойством оглядываясь через плечо. Общий смысл его речи понять было нетрудно – дескать, лишних баранов сейчас на подведомственной ему территории не имеется. Выводок ковырявшихся в пыли неподалеку от дома старостиных бачат притих и боязливо посматривал на четырех вооруженных смурных «шурави». Мы молча переглядывались: задание есть задание – хоть и не боевое, а надо выполнять. Назначенный среди нас старшим Витька Мощенок из Рязани вздохнул: придется, видно, выяснять, что за нечистая сила там, за спиною старосты как будто держит его рукой за горло и диктует слова отказа.

Вдруг в дверном проеме возникла приземистая фигура – пестрая национальная жилетка «васкат», черная чалма, крашеная хной борода. Несуетливые движения, спокойный властный взгляд. Перекинувшись со старостой парой слов на непонятном нам наречии, странный субъект на сносном русском объяснил, почему-то выбрав меня в качестве собеседника, что он торговец амулетами, направляется из Асадабада в Кабул, а в доме старосты – своего дальнего родича – остановился на ночлег. Оружия у него, по-видимому, не было. В знак расположения нам было предложено выбрать по амулету из нескольких десятков разносортных вещиц, наполнявших сложенные у порога переметные сумы. Вот так и оказалась у меня «волшебная» восточная ладанка. По уверениям торговца, начертанные на клочке бумаги слова были аятом, то есть стихом из священной книги, который приносит удачу праведным. Ребята от подношения отказались.

Барашка местные в тот день нам все-таки организовали, так что в лагерь мы вернулись героями… А через неделю наша БМП, возвращаясь на базу после конвоирования колонны наливников-бензовозов, подорвалась на фугасе. Из семи человек экипажа в живых – каким-то чудом – остались двое: я и Витька. Ему перебило руку выше локтя, меня же лишь слегка контузило. Придя в себя, я увидел горящую перевернутую бронемашину, изувеченные тела и сбегающихся с разных сторон духов. В такт приливам крови билась в виски одна-единственная неизвестно откуда взявшаяся мысль: «Господи, что же мы делаем здесь?!»

Нас скрутили, стали обыскивать. Сказать, что добытая из моего нагрудного кармана ладанка произвела на душманов сильное впечатление, – ничего не сказать. Повторяя «Вакам мин кориятин», «Вакам мин кориятин», они передавали амулет из рук в руки в полной растерянности, причина которой была для нас не ясна. В конечном счете, после недолгого совещания, было принято решение: нас поставили на ноги и, ткнув каждого для вящей ясности намерений автоматом в спину, повели в горы. Надо сказать, нам уже не первый раз крупно везло: случись это через год с небольшим, после того, что устроили наши орлы в Бадабере, шансов вот так, живыми попасть в лагерь моджахедов у нас не было бы никаких. Тогда, после восстания советских военнопленных, в результате которого был уничтожен огромный склад боеприпасов, афганским мятежникам был дан четкий приказ: «Шурави» в плен не брать».

Мы шли несколько часов по неприметным тропам в лабиринтах ущелий. Нам не завязывали глаз, да это было и ни к чему: запомнить такую дорогу чужакам, очевидно, было не под силу. Наконец мы миновали часовых и вступили в душманский лагерь – палаточный городок в мрачной, промозглой расселине. Сотни полторы духов провожали нас суровыми взглядами до самой большой, стоящей несколько на отлете палатки. Должно быть, о возвращении отряда уже доложили командиру: не успели мы подойти, как полог откинулся и из шатра вышел важный коренастый бородач в белом тюрбане и куртке-хаки западного покроя. Несмотря на другую одежду и черный естественный цвет растительности на лице, в нем невозможно было не узнать нашего старого знакомого – торговца амулетами.

По его приказу нам развязали руки и предложили войти в палатку. Мне же, даже с некоторым почтением, вернули ладанку. Из обреченных на мучительную смерть пленников словно по волшебству мы превратились в гостей. Как выяснилось, судьба или счастливая случайность привела нас в лагерь полевого командира Ахмада Али, вставшего на сторону мятежников не столько по религиозным и политическим, сколько по патриотическим мотивам. А причина замешательства взявших нас в плен душманов стала понятна, когда Али вытащил из-под своей рубахи точно такую же ладанку с такой же надписью на бумажке внутри. Похожие «амулеты» были и у всех бойцов его отряда.

Четыре дня мы провели в лагере, пока люди Али вели переговоры о том, чтобы обменять нас на кого-то из мятежников, попавших в плен к нашим. Все это время с нами обращались как с гостями – по-видимому, ослушаться командира никому и в голову не приходило, хотя не сомневаюсь, что при других обстоятельствах с нас охотно содрали бы кожу. Но в конце концов процедура обмена состоялась и мы благополучно вернулись в часть. Конечно, вниманием особистов ни я, ни Витька после этого случая обойдены не были, но служить нам оставалось, слава богу, всего по паре месяцев, и прошли они без каких-либо приключений.

Кстати, «торговец амулетами» не обманул: не так давно я показывал свою ладанку одному ученому мусульманину, и тот, не без труда разобрав надпись на бумажке, подтвердил, что это действительно аят из седьмой суры Корана. «О, сколько же селений Мы погубили! И настигала их Наша кара ночью или во время полуденного отдыха», – говорится в этом стихе. Иногда я достаю свой «амулет», вспоминаю Ахмада Али и думаю: «Господи, что же мы делали там?!»

апрель 2011

Путешествие в город сокровищ

OMarchenko — Tue, 26 Aug 2014 11:25:44 GMT

Большинство явлений, которые люди относят к судьбоносным, лишь ярче проявляют нашу внутреннюю сущность, но не меняют ее. Таковы бедность и богатство, слава и опала, вера и неверие. Очень немногое по-настоящему переиначивает нас, ломает старые устои души и возводит вместо них новые. Такова любовь, такова, должно быть, смерть. Остальное вторично.

Мы не должны были быть вместе – слишком многое препятствовало этому. Я вырос в северном городке в семье советского чиновника средней руки и учительницы начальных классов – в типовой ячейке общества, спасавшейся от распада силой привычки. Верховодила в семейных делах мама, волевая, никогда ни в чем не сомневавшаяся женщина. После упразднения коммунистической идеологии родители обратились в сторону Церкви, заодно решив за меня те вечные мировоззренческие вопросы, которые встают перед каждым из нас в юности. После школы, провалив поступление в три столичных вуза, я зацепился за довольно незавидное место в некой выставочной компании и остался в Москве.

Ясмин же родилась на три года позже меня в столице одной из центральноазиатских республик-сестер. В ее внушительной семье царил патриархат. Глава семейства занимался торговлей, мать сидела на хозяйстве и возилась с потомством. Даже в застойную эпоху родители Ясмин придерживалась веры своих предков, которая только окрепла после «парада суверенитетов», так что воспитание детей происходило в духе Адата – мусульманского неписанного права. Что касается образования, то незадолго до нашей встречи Ясмин весьма успешно окончила мединститут, и перед ней забрезжили недурные перспективы на фармацевтическом поприще.

Мы познакомились семь лет назад в Москве при подготовке медицинской выставки. Это был первый приезд Ясмин в Россию – она привезла какие-то чудодейственные восточные мази. Чтобы решить неизбежно возникающие в подготовительной суете организационные вопросы, я попросил ее заехать к нам в офис.

Что привлекло меня в нездешней хрупкой девушке с глазами, похожими на два зеленых оазиса в пустынных барханах ее родины? Сейчас я точно знаю ответ. Вся моя предыдущая жизнь была ожиданием этой встречи. Все скрыто действовавшие в моей судьбе силы притяжения и отталкивания подготавливали этот момент. Накопившаяся в душе критическая масса предрассудков, пошлости, мещанства должна была в тот день либо окончательно погрести под собой все живое, либо исчезнуть под очищающим напором большого чувства. Такую же душу, погибающую под толщей чуждого образа мыслей и чувств, я предположил в Ясмин. И не ошибся.

Два с половиной года длился наш роман в электронных письмах, два с половиной года мы встречались на выставках раз в три-четыре месяца. Постепенно для меня открывался непривычный, но прекрасный мир другой души и другого народа. Самое удивительное, что, несмотря на все различия культур, обычаев, религий, в главном мы оказались не просто близкими людьми, нет – мы дополняли друг друга до чего-то целого, чему по отдельности доводились только жалкими осколками.

Любовь изменила нас. Увидеть мир глазами другого можно, только любя. Но единожды проделав такой опыт, вдруг понимаешь, что твой взгляд на мир – один из бесконечного числа возможных. Это головокружительное ощущение: как будто смотришь на предмет с привычного ракурса, а потом, оставаясь на прежнем месте и продолжая наблюдать, неожиданно для себя одновременно видишь его оборотную сторону. Дальше – больше: оказывается, разглядывать предмет можно с трех, пяти, ста точек зрения разом, особенно интересно – изнутри него... И тогда уже нельзя, немыслимо оставаться прежним.

«Даже в городе сокровищ есть разносчики хвороста», – говорят на Востоке. Людям открыто небо, но они предпочитают копошиться на земле. Нужно ли говорить, что почти все родные и друзья как с одной, так и с другой стороны, пророчили нам несчастья? Наше решение пожениться было принято в штыки. Ясмин грозили, что после загса у нее не останется ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер. Мне тоже сулили отлучение от родительского дома. Свадьба была скромной, без гостей и застолья.

Ясмин оказалась чудесной женой. Даже смутная тень сомнения в правильности сделанного выбора ни разу не омрачила наш брак. Пусть мы не всегда понимали друг друга с полуслова, но каждый из нас был готов вникнуть в образ мыслей другого, взглянуть на мир его глазами. И если мы в чем-то соперничали, то разве что в желании уступить свои позиции без боя. Единственное, что тяготило нас, – это отчуждение близких, которые не хотели разделить нашего блаженства.

Примерно через год после свадьбы, когда Ясмин была на седьмом месяце, я решил предпринять попытку наладить отношения с моими родителями. План был прост и наивен: мы должны были неожиданно нагрянуть к ним в гости, а они, увидев наше настоящее и предстоящее счастье, – забыть свои предрассудки и злобу. Никого ни о чем не предупредив, мы сели в поезд и ранним февральским вечером прибыли в город моего детства.

Едва умолк звонок, как за дверью послышались торопливые шаги отца. Первая реакция – удивление – вполне соответствовала моему плану, однако дальше события развивались по другому сценарию. Быстро овладев собой, отец с ледяной вежливостью пригласил нас войти. Демонстративно не замечая Ясмин, он задал мне пару дежурных вопросов и уткнулся в газету, очевидно, дожидаясь подкрепления.

Через пятнадцать минут с работы вернулась мать. Через двадцать пять – мы оказались на морозе за дверью, даже не успев понять, что произошло. Я стоял, совершенно растерянный и раздавленный. Жена держалась молодцом, но мне ли было не видеть, как тяжело дались ей эти десять минут позора ее свекрови.

По пути на вокзал Ясмин пожаловалась на боли в животе. Я переполошился, но она успокаивала меня, говорила, что это моя любопытная дочурка хочет взглянуть на свою историческую родину. Тем не менее боли не унимались, и мне волей-неволей пришлось заняться поисками роддома в этом темном, холодном, таком неродном городе.

Битый час добирались мы до места, между тем Ясмин становилось все хуже. Едва войдя в приемное отделение, она без чувств повисла у меня на руках. Как в тумане помню дальнейшее: запах нашатыря, осмотр, утрясание каких-то дурацких формальностей, внушающие ужас слова «воспаление нервных окончаний», «обильное кровотечение», «кесарево».

Врач рассказывал потом, глядя через меня куда-то вдаль: она была снова без сознания, когда ввели наркоз, неожиданно начало падать давление, остановилось сердце – наступил анафилактический шок. До поздней ночи бригада спасала обеих – роженицу и ребенка, но выжила только девочка.

Почему все сложилось так, а не иначе? Почему ничего не вернуть и не удержать? Почему жизнь предпочитает осколки целому? Почему? У меня еще нет точных ответов, но я начинаю догадываться.

Через две недели мы вернулись в Москву – я и моя маленькая Ясмин. Здесь время, остановившееся в вестибюле северного роддома, пошло вновь. Здесь я начал учиться смотреть на мир глазами дочери – глазами, похожими на два зеленых оазиса в пустыне этого мира.

июнь 2011